Партийные историки, описывающие первую ссылку Сталина, твердили, как под копирку: «Долгими зимними ночами, когда семья Литвинцевых засыпала, Сталин тихо зажигал маленький светильник и подолгу просиживал за книгами… Однако, ни один из них ни разу не пояснил, что это была за литература и ни словом не обмолвился о ее содержании…Ну, какие могли быть книги у неграмотной крестьянки? Какая могла быть библиотека в «городе пяти кабаков»?
А вот в заплечном коробе Петро находился целый клад для самого привередливого историка-этнографа, где любовно были подобраны книги и рукописи, рассказывающие про русскую историю, кардинально отличавшуюся от учебников, написанных придворными учёными и освященных чиновным Синодом.
Взять в руки первую книгу «Поморские ответы» революционера подвигли скука и любопытство. Сами богословские споры его не занимали, но он сразу приметил и решил, что нужно будет взять на вооружение тактику ведения дискуссии, и особенно точёные категорические силлогизмы, с помощью которых авторы книги доказывали подложность «Соборного деяния на еретика армянина на мниха Мартина», приводимого Русской Православной церковью в качестве одного из центральных доказательств истинности и древности «новых обрядов». Некоторые риторические вопросы поморов он и сам хотел бы задать зазнайкам из Синода – помнил их с семинарии, как напыщенных, оторванных от жизни, бюрократов:
– Почему именно староверы, придерживающиеся исконных, древлеправославных обрядов, считаются раскольниками, а не никониане, внедряющие свои догмы только с конца 17 века?
– Почему двоеперстие Андрея Первозванного и Сергия Радонежского не вызывают такого негодования у РПЦ, как двоеперстие современников?
– Что бы сказали эти два святых при виде современной РПЦ? Является ли она тем самым храмом, который строили они сами?
Зато при чтении 12 статей царевны Софьи с комментариями историка белокриницкого согласия Фёдора Евфимьевича Мельникова молодого революционера уже захлёстывали волны эмоций от ощущения попранной справедливости и чувства солидарности с бескорыстными страдальцами за свою веру:
«Правительство беспощадно преследовало людей старой веры: повсюду пылали срубы и костры, сжигались сотнями и тысячами невинные измученные христиане, вырезали людям старой веры языки за проповедь и просто за исповедание этой веры, рубили им головы, ломали ребра клещами, закапывали живыми в землю по шею, колесовали, четвертовали, выматывали жилы…Тюрьмы, ссыльные монастыри, подземелья и другие каторжные места были переполнены несчастными страдальцами за святую веру древлеправоверную. Духовенство и гражданское правительство с дьявольской жестокостью истребляло своих же родных братьев – русских людей – за их верность заветам и преданиям святой Руси и Христовой Церкви. Никому не было пощады: убивали не только мужчин, но и женщин, и даже детей».
Джугашвили невольно прикидывал, что произошло бы с марксистским движением в России, если бы царское правительство по отношению к нему вело себя так же, как по отношению к староверам во времена Никона…Насколько хватило бы его интеллигентных товарищей, если бы вместо ссылки с содержанием за счёт казны их колесовали, четвертовали и сжигали живьём? Он даже мотнул головой, отгоняя яркую картину костров, дыб и остальных инструментов идеологических дискуссий…
А ведь несмотря на тотальный геноцид, староверы всё равно сражались. Сосо восхитили воины-монахи, крепости-монастыри, и оружейные мастерские, клейма которых, оказывается, были известны по всей Европе. Вот тебе и запрет на оружие для духовных лиц! Оказывается, не испокон веков и не для всех…Было в отечественной истории и по-другому. И это логично. Пересвет и Ослябя, пушкари Троицы, сидельцы Соловков освоили воинское мастерство, явно не земные поклоны отбивая. «Полки чернецкие» Сергия Радонежского – совсем не метафора-аллегория…Тогда становится ясно, почему по всей империи 300 лет полыхала самая настоящая гражданская война, не закончившаяся и поныне. Она просто угасла, как исчезает пламя, исчерпав горючий материал, хотя от раскалённых угольев ещё идёт нестерпимый жар.
Целую неделю переваривал Сосо описания погромов, казней и притеснений староверов, пока не добрался до другой литературы – заботливо собранных в хронологическом порядке современных записок, отчётов, писем и дневников. Бегло пролистав их, он насторожился и начал копать уже всерьёз, жадно выписывая себе в тетрадь цифры, даты и наименования. Картина открывалась грандиозная. Старообрядческие организации, весьма пестрые, не имеющие единого центра управления, никак не связанные и даже конфликтующие друг с другом, густой сетью покрывали всю страну.
Молодого революционера поразило количество подданных Российской империи, явно или тайно придерживающихся старого обряда. Цифры из официальной казенной переписи в два процента староверов никак и нигде не совпадали с действительностью.
Кстати, первым в официальную статистику не поверил Николай Первый и снарядил три экспедиции в достаточно населенные древние русские губернии – Костромскую, Ярославскую и Нижегородскую. Один из лидеров славянофильского движения Ива́н Серге́евич Акса́ков, участвовавший в обследовании Ярославской губернии, после поездок по уездам и селам был поражён тем, что «здесь почти все – старообрядцы, да еще, пожалуй, беспоповцы». Церковные обряды (крещение, венчание и т. д.) вся эта, якобы синодальная, паства исполняла только в тех случаях, когда невозможно было от них уклониться. В повседневной жизни влияние местного духовенства на жителей оставалось практически незаметным. И так было не только в этих трёх губерниях, а по всей стране. Российская общественность, плюнув на официальную статистику, обнародовала свои цифры, которыми и оперировала в дальнейшем: по этим данным, в стране насчитывалось как минимум 20 млн. староверов всех согласий и ещё 6 млн. сектантов.
Если в Европе религиозный раскол привёл к размежеванию по государственным границам, как католики в Польше и протестанты в Германии, то в Российской Империи и торжествующие победители, и не полностью уничтоженные побеждённые оказались на одной территории, под одной крышей. Внутри единого государства появилась огромная протестная взрывоопасная масса, считающая власть и церковь представителями колонизаторов. Согнанные с земли, но избежавшие уничтожения и изгнания, староверы ринулись в те сферы деятельности, которые остальные подданные империи вниманием не жаловали. Поповские старообрядцы сформировали купеческие династии. Беспоповцы основали костяк пролетариата.
Православный священник тверской епархии Иоанн Стефанович Белюстин, публиковавший заметки о старообрядчестве, описывал посещение сапожного производства в большом – в несколько тысяч человек – раскольничьем селении Кимры Тверской губернии. Староверы образовывали здесь артели по 30–60 работников. Они не только обладали правом голоса по самым разным вопросам, но и могли подчинить своему мнению «хозяина» производства. Беллюстин оказался, например, свидетелем горячих споров в артели о вере:
«…ут нет ничего похожего на обыкновенные отношения между хозяином и его работником; речью заправляют, ничем и никем не стесняясь, наиболее начитанные, будь это хоть последние бедняки из целой артели; они же вершат и иные поднятые вопросы».
К концу XIX века именно из этих людей на три четверти формировались фабрично-заводские кадры. Трудились они не только на предприятиях, оказавшихся в собственности единоверцев, но и на производствах, создаваемых казной или учреждаемых иностранным капиталом. Возникшие фабрики и заводы вбирали потоки староверов из Центра, с Поволжья и Урала, из северных районов. Каналы согласий, выступавшие в роли своеобразных «кадровых служб», позволяли староверам свободно ориентироваться в промышленном мире, перемещаясь с предприятия на предприятие.»
Перед этим многомиллионным людским океаном, 300 лет живущим фактически в подполье и не растерявшим ни своей веры, ни своих традиций, ни связей между единоверцами, собственная социал-демократическая партия Сосо выглядела игрушечной и несерьёзной. Тогда первый раз мозг Сосо посетила шальная мысль: «Так вот она – готовая партия революционеров-подпольщиков – деловая, мобильная, столетиями скрепленная испытанными связями!»
Неожиданные открытия о религиозных корнях рабочего класса России Джугашвили решил оставить при себе. Во-первых, чтобы не быть осмеянным старшими товарищами, как исследователь «опиума для народа», а во-вторых – как тайну, обладание которой может пригодиться самому. У него, как у настоящего революционера-подпольщика, обязательно должны быть свои козыри в рукаве, чтобы в нужное время ими воспользоваться..
Религиозные корни определяли не только поведенческие стереотипы, но и национальный состав российского пролетариата. «Побывавший летом 1890 года на Донбассе Вике́нтий Вике́нтьевич Вереса́ев, будущий лауреат сталинской премии, застал среди местных шахтеров «уже целое поколение, выросшее на здешних рудниках…Эти рабочие и дают тон оседающим здесь пришлым элементам». Характерны фамилии этих пролетариев, приведённые Вересаевым: Черепанцовы, Кульшины, Дулины, Вобликовы, Ширяевы, Горловы и другие – среди них нет ни одной украинской. Джугашвили позже сам проверил и убедился – лишь 15 % украинцев были задействованы в крупной индустрии. В железной и каменноугольной промышленности Украины не менее 70 % всех рабочих прибыли из великорусских губерний. Такая тенденция сохранялась вплоть до революции. Похожее положение было и в других промышленных регионах.
Башкирские Златоустовский, Катавский, Юрюзанский заводы имели общероссийское значение. Однако, основные кадры предприятий – опять те же три четверти – составляли русские, башкир насчитывалось всего около 14 %, татар – 5,5 %, причём, трудились они преимущественно на вспомогательных работах – заготовке дров, перевозке грузов. Даже на Бакинских нефтяных промыслах к началу XX века национальный состав рабочих был наполовину представлен русскими.
Руководить можно только теми, чьи мотивы тебе известны, чьи запросы ты знаешь, чьи представления о том, что такое хорошо и что такое плохо – разделяешь. Джугашвили, благодаря «волшебному сундучку Петро» теперь знал, каких ценностей придерживается и какие стереотипы имеет рабочий люд и купцы империи. А вот царское правительство и Священный Синод даже не догадывались о том, что за критическая масса накапливается на растущих предприятиях. И не только они! Профессиональные «ходоки в народ» и руководители Российской Социал-демократической РАБОЧЕЙ партии даже близко не представляли себе психологию и мотивацию рабочих и крестьян, за чьи права они так яростно боролись и к чьему бунтарскому духу так активно взывали. Впитанная с молоком матери враждебность русского пролетариата ко всему самодержавно-синодальному распространялась также на интеллигентов, из которых, собственно, и состояли обе фракции РСДРП. Именно на этой тонкой, почти невидимой струне разыграл свою комбинацию в борьбе за власть генеральный секретарь Сталин, объявив после революции «ленинский набор» рабочих и крестьян в партию. Он уже тогда точно знал, кто пополнит партийные ряды. Другие вожди революции об этом даже не догадывались.
Заложенная за воротник революционных аристократов бомба взорвалась в тридцатые годы, когда члены компартии постреволюционного призыва с одинаковым энтузиазмом громили и ненавистную никонианскую церковь, и инородческую, интеллигентную «ленинскую гвардию». Религиозный реванш вчерашних староверов-беспоповцев совпал с поражением ставленников интернационального капитала – Троцкого, Зиновьева, Каменева, так и не понявших, чего хотят возглавляемые ими рабочие. А они желали видеть на соседних нарах как своих вековых религиозных врагов, так и нехристей, волокущих Русь-матушку на погибель в какую-то мировую революцию. Лейба не понял этого до самого ледоруба и был уверен, что его поражение было следствием исключительно хитроумных интриг Сталина.